- Давайте сначала выпьем, - предложил Метр. - Потом будет неудобно: он же, наверно, не пьет?

- Выпьем и закусим, - поддержал предложение Брэк.

- Пускай говорит, - вступилась за Галилея Праматерь. - Ему же больше ничего не осталось. Пускай говорит.

- Никак мы не можем без разговоров, - пожаловался Метр. - Нет чтоб спокойненько посидеть, выпить...

Наступила долгая пауза. Бесшумно крутилась пленка, не извлекая никаких звуков, и уже Брэк и Метр переглянулись между собой и перемигнулись, и уже они чокнулись, чтобы выпить на радостях, как вдруг послышался вздох...

- Это не ты. Праматерь? - подозрительно спросил Брэк.

- Это я, - прозвучало в ответ. Но ответила не Праматерь.

Пленка крутилась так, как крутится человек, наматывая на себя дни, месяцы, годы. И когда их достаточно намотается, ему не будут страшны никакие житейские волнения: от них защитит его толстая пленка годов. Так сохраняются мумии фараонов, крепко спеленатые, окруженные толстыми стенами пирамид, потому что разрушительно лишь соприкосновение с жизнью.

Галилей молчал; а пленка крутилась, перематывая его молчание, и он не знал, сколько там, впереди, остается. Со стороны было видно, как жизнь его перематывается с катушки на катушку, и все меньше становилась катушка будущего, и все больше становилась катушка прошлого, и крутились они с одинаковой скоростью, и были похожи одна на другую, как сестры. Сначала будущее было старшей сестрой, и оно давало советы младшей и всячески обнадеживало ее. Но со временем оно уменьшалось, и тогда прошлое становилось старшей сестрой, и уже оно давало советы будущему. Всего этого не было видно тому, кто жил на пленке, и он нерасчетливо тратил жизнь, заполняя ее молчанием.

Выпили для храбрости, и Брэк сказал:

- Что-то молчит старичок. Может, обиделся?

- Я не обиделся. - Это сказал он, Галилей. - Просто я не вижу повода для разговора.